Деревенская глубинка: Каникулы

Поезд увозит его всё дальше от привычного городского шума. За окном мелькают бесконечные рисовые поля, тёмные полосы лесов, редкие крыши домов с черепицей цвета старого кирпича. Воздух в вагоне уже другой, густой и пахнущий сырой землёй и скошенной травой. Он едет не в гости, а по необходимости, и от этого сжимается внутри. Бабушкин дом стоит на отшибе, старый, с покосившейся верандой. Тишина здесь не городская, не фоновая, а плотная и звонкая. Её нарушает только стрекот цикад да отдалённый лай собаки. Первые дни проходят в тяжёлом, почти физическом молчании. Он бродит по пустым комнатам, где время будто застыло в слоях пыли на старых фотографиях, пытается наладить быт с покосившейся печкой и колонкой, которая капризничает. Местные смотрят на него с отстранённым любопытством, как на чужеродный предмет, случайно занесённый ветром. Он чувствует себя незваным гостем в собственных воспоминаниях, и только упрямая бабушкина воля, изложенная в письме, удерживает его здесь.

Всё меняется незаметно. Он идёт в единственный магазинчик за хлебом и возвращается через три часа, разговорившись со стариком у пруда о сезонном клёве. Заблудившись на лесной тропинке, натыкается на заброшенную синтоистскую кумирню, заросшую мхом, и проводит там полдня, слушая шелест листьев. Местные ребятишки, сначала стесняясь, потом с нарастающим азартом, вовлекают его в свои игры у реки. Он ловит сачком ярких стрекоз, которых в городе не видел никогда, учится отличать съедобные грибы от поганок по смутным детским воспоминаниям, помогает соседке донести тяжёлые сумки, и та в благодарность угощает его домашней умэбоси, такой кислой, что сводит скулы. Дни перестают быть чередой обязанностей. Они наполняются простыми, но ясными событиями: первый самостоятельно разведённый костёр, найденный в траве идеально круглый камень, внезапный летний ливень, заставший его в поле, от которого не хочется прятаться. Городской ритм, тот постоянный внутренний гул, потихоньку отступает, растворяясь в шепоте реки и в криках диких птиц. Он не ищет здесь откровений или поворотов судьбы. Он просто живёт. И эта жизнь, медленная, подробная, проживаемая кожей и всеми чувствами, оказывается тем самым каникулами, о необходимости которых он даже не подозревал. Возвращаться уже не хочется. Но теперь он знает, что эта глубинка, эта тишина и этот неспешный ход времени — часть его самого, которую он увёз с собой когда то и теперь, наконец, смог отыскать.